Музей Гуггенхайма в Бильбао открылся в 1997 году и почти сразу стал международной сенсацией. Его автор Фрэнк Гери (Frank Gehry) умер в декабре 2025 года в 96 лет, и в посмертных текстах его описывают не как бесспорного классика, а как фигуру спорную: его здания могут одновременно восхищать и раздражать. В выпуске Саша Жирнова, Саша Дадацкая и Оксана Потапова разбираются, за что на самом деле ценят музей, что такое «эффект Бильбао» и одобрили бы такой проект сегодня. В выпуске есть бонус: подруга подкаста Марина делится впечатлениями от посещения музея.
Кто спроектировал Музей Гуггенхайма в Бильбао
Фрэнк Гери — один из основателей архитектурного деконструктивизма и ключевая фигура этого направления наравне с Захой Хадид и Ремом Колхасом. К моменту постройки музея Гери уже был лауреатом Притцкеровской премии, а после Бильбао стал архитектором-суперзвездой: его имя само по себе повышает стоимость и статус проекта. В портфолио Гери — концертный зал имени Уолта Диснея в Лос-Анджелесе, «Танцующий дом» в Праге, здание Фонда Louis Vuitton в Париже. Но самой известной и цитируемой его работой остается Бильбао.
Почему музей называют шедевром
Статус шедевра закрепился так прочно, что стал рефлексом, а не выводом. В выпуске его раскладывают на три основания, которые обычно смешивают:
- Исторический момент. Здание появилось в депрессивном промышленном городе и изменило статус всего Бильбао на карте мира. Единичный объект редко так сильно влияет на целый город.
- Технологии. Гери одним из первых начал системно использовать компьютерное проектирование для расчета сложных криволинейных форм. До этого такие формы нельзя было ни спроектировать, ни построить с приемлемой точностью.
- Имя автора. Притцкеровский лауреат, а после Бильбао — звезда.
Это разные основания для оценки. Здание может быть историческим событием и при этом спорной архитектурой для повседневного использования. Когда о Бильбао говорят с придыханием, чаще повторяют оценку 1997 года, чем формируют собственное суждение.
Архитектура или история успеха
Ведущие предлагают разделить два предмета восхищения. Первый — форма: титановая обшивка, ломаные текучие поверхности, здание как скульптура. Второй — сюжет о том, как один проект спас промышленный город, привел туда очереди туристов и создал новый термин.
Второе сильно влияет на восприятие первого. Мы смотрим на фасад, уже зная, что здание «сделало» с городом. Появись та же форма в другом месте и без экономического чуда за спиной, она читалась бы иначе.
Что такое «эффект Бильбао»
Так называют феномен, когда одно яркое здание способно перезапустить экономику города: знаковая архитектура притягивает туристов, туристы приносят инвестиции, инвестиции меняют идентичность города. Эта логика оформилась в устойчивую формулу именно после Бильбао.
В выпуске ее разбирают скептически. Успех сложился из редкого совпадения: глубокий кризис города, готовность местной власти рисковать и конец 1990-х, когда таких зданий в мире было мало и каждое получало максимум внимания. Потом десятки городов пытались повторить рецепт со своими знаковыми зданиями известных архитекторов. Большинство попыток не дало сопоставимого результата: когда подобных объектов много, новизна перестает работать. Сегодня города чаще делают ставку не на здание-аттракцион, а на общественные пространства, транспорт и качество среды.
Вывод выпуска: «эффект Бильбао» — исторический эпизод, а не рецепт. Яркий проект и сейчас может заметно поднять туристический поток, но превратить депрессивный промышленный город в мировую туристическую точку одним зданием уже вряд ли получится.
Удобно ли внутри музея
Скульптурный фасад не гарантирует удобной навигации внутри: это разные архитектурные задачи, и они нередко противоречат друг другу. Поэтому выпуск дает слово человеку, который был в музее. Марина Павлюк начинает с места: Бильбао зажат между горами и океаном, и это отражается в форме здания и его фасаде — в разную погоду музей выглядит по-разному. Внутри у него нет четкого маршрута: планировка позволяет начать знакомство с экспозицией с любого зала. Марина с мужем пошли в музей в два захода, и это помогло им понять здание целиком и лучше познакомиться с коллекцией. Об архитектуре музеев в целом у подкаста есть отдельный выпуск.
Прорыв или слепок 1990-х
Ведущие считают, что одно не исключает другого. Технологический шаг вперед бесспорен: построить такую сложную форму позволили новые для того времени цифровые инструменты. Но сама форма — подчеркнутая асимметрия, отказ от прямых линий и предсказуемых пропорций, эстетика контролируемого хаоса — точно попадает в дух 1990-х с их иронией, эклектикой и отказом от строгого порядка. Отсюда вопрос: ценим ли мы здание как живой архитектурный опыт или за почти тридцать лет мифологизировали его и чтим уже историю о нем?
Одобрили бы такой проект сегодня
Если бы город получил такое предложение в 2026 году, реакция, вероятно, была бы куда менее единодушной. В выпуске называют три причины:
- дорогой имиджевый объект вызывает вопросы об оправданности расходов — особенно на фоне городов, где повторить Бильбао не удалось;
- критика теперь спрашивает об устойчивости, энергоэффективности и климатическом следе сложных конструкций, а в 1990-х эти критерии почти не учитывали;
- за десятилетия построено много скульптурных зданий архитекторов-звезд (starchitecture), и такой жест уже выглядит узнаваемым приемом, а не высказыванием.
При этом смелость города и заказчика, поверивших в почти непроверенную идею, и сегодня вызывала бы уважение. Скорее всего, мнения бы разделились: одни назвали бы проект устаревшим жестом прошлой эпохи, другие — по-прежнему смелым архитектурным высказыванием.
Картинки к выпуску опубликованы в телеграм-канале подкаста: кроме музея в Бильбао там Музей Гуггенхайма в Нью-Йорке (архитектор Фрэнк Ллойд Райт) и в Абу-Даби (Фрэнк Гери), проект Дворца Советов Бориса Иофана, дом-яйцо Сергея Ткаченко в Москве и мост Субисури Сантьяго Калатравы.